Образование:

"Чонтвари". Автобиографический рассказ Ицхака Финци

С благодарностью к Лизе

Пьеса называлась "Два приключения Лемюэля Гулливера". Была написана для одного актёра, но хитро придумана. На сцену выходит Лектор, который рассказывает о своих научных открытиях. Он исследователь и биограф Лемюэля Гулливера. Как будто Гулливер, герой Свифта, не воображаемый персонаж, а на самом деле реально существовавший путешественник. Лектор утверждает, что нашёл неописанные автором приключения Гулливера в стране лилипутов. И показывает эти приключения. Входит в роль Гулливера, который, спасаясь с острова, взял с собой одного лилипута. Но не обычного лилипута, а видного учёного из Академии наук Лилипутии. Взял учёного против его воли и держал в маленькой клетке для канареек, чтобы использовать его в Англии: заработать на нём денег и стать известным. 

Всё первое действие — это разговор между Гулливером и этим интеллектуалом. Только вот зрители не видят лилипута, потому что он слишком маленький; и не слышат его слов, потому что он или молчит, или говорит очень тихо. Поняв, что его ожидает, учёный неожиданно достаёт нож и кончает с собой. Гулливер глубоко опечален. Антракт. 

В начале второго действия Лектор снова выходит на сцену, чтобы развить свою вторую гипотезу: почему нельзя найти могилу Гулливера. Всё очень просто: он умер не в Англии, а в клетке, куда запихнул его великан. И опять Лектор "входит" в роль Гулливера. Теперь уже великан где-то высоко и молчит, не отвечает на вопросы, просьбы, крики Гулливера. И тот пронизывает себя ножом, кончая жизнь самоубийством. Где-то там, в стране великанов.

Значит, я был тем актёром, который играл Лектора, а Лектор играл роль Гулливера.

Пьеса была польская, автор — Ежи Брошкевич, поставил её Леон Даниэль. Второе действие у меня получалось лучше. Может быть потому, что я был помещён в настоящую клетку из верёвок.

После спектакля ко мне в гримерку вошли Эди Захариев (болгарский кинорежиссёр) и один высокий, стройный человек моего возраста (тогда мне было 45). Он посмотрел на меня, помолчал и что-то сказал по-венгерски. Эди перевел: "Хочет, чтобы ты был его Чонтвари!"  Они опоздали, поэтому увидели только второй акт.

Кто Чонтвари?

Эди представил мне своего бывшего однокурсника из Будапешта — Золтана Хусарика. Они вместе учились кинорежиссуре. У Золтана с собой была репродукция автопортрета Чонтвари — знаменитого венгерского художника начала прошлого века. Я никогда не слышал о таком. Я был на него похож. Очень. Хусарик собирался снимать фильм о Чонтвари, а я должен был играть главную роль.

Мне стало весело. Но я не унёсся в мечтах. Я сказал себе: заявления кинорежиссёров ничего не стоят. Их решения меняются легко. И действительно: Хусарик уехал, долго не давал о себе знать, и я постепенно забыл о нём.

Спустя почти шесть месяцев позвонили из Будапешта и спросили, куда мне прислать сценарий. Я получил текст на русском языке. (Почему на русском языке? Позже я понял: он был приготовлен для советского актёра Иннокентия Смоктуновского). Мне очень понравилось. Я понял, о каком фильме идёт речь. Сцены из частной жизни одного актёра чередовались со сценами из жизни Чонтвари. Действие происходит во время съёмок фильма, в котором этот же актёр играет роль Чонтвари. То есть — фильм в фильме. Мучения артиста. Чонтвари — чудак, одиночка, философ, вечный скиталец, ищущий художник. У актёра есть мать, ребёнок и жена, которая не понимает терзаний мужа. Тем, чем для Чонтвари была живопись, для актёра были кино и театр. Актёр был одержим стремлением постичь истоки магнетизма высшего искусства, а Чонтвари — стремлением достичь в своих картинах совершенства в изображении природы. По структуре сценарий чем-то мне напомнил Феллини. К тому же действие разворачивается в нескольких странах мира, потому что художник много путешествовал. Я тоже поезжу! Ответил, что согласен, что постараюсь договориться, чтобы на это время меня отпустили из театра, в котором тогда работал.

И опять — долгое молчание из Будапешта.

Между тем мы играли пьесу "Как вам это понравится". Я был шутом. У меня была особая походка, и однажды я так вывернул ногу, что сломал косточку стопы. Конец, я сказал себе, не зря я скептик. Ни в каком фильме сниматься явно не буду... И как раз в этот момент мне позвонили и пригласили на пробы в Будапешт. 

— Нога моя в гипсовом ботинке,  говорю им. 

— Ничего! Приезжайте! 

Из-за ноги я был свободен от спектаклей. У меня не было препятствий. И я уехал. 

Сценарий уже был переведён на болгарский, и я произносил реплики на болгарском (так должно было быть и в фильме, а потом венгерский актер меня бы дублировал).

Я хромал на пробах, но возможно это сделало меня более эмоциональным.

После проб я вернулся в Софию. Снова долгая пауза, ожидание. И когда меня вызвали для примерки костюма (снова самолёт, снова роскошный отель), я понял, что — да, со мной происходит что-то хорошее, важное, с чем следует обращаться очень осторожно, очень аккуратно, что потребуется вся предусмотрительность, на которую я способен.

Нога моя прошла, начались съёмки.

С самого начала всё вокруг было обнадёживающим. Отношение ко мне всех тех, кто находится по долгу службы рядом с актёрами, было настолько другим — по сравнению с тем, как было принято в Болгарии. Такое усердие, чтобы мне было удобно всё: одежда, подтяжки, кепка, обувь, шнурки для обуви; такое внимание к тому, чтобы мне всё нравилось, чтобы всё помогало войти в образ! Да, я чувствовал себя другим. Красивым.

Я хорошо помню, что внушал себе всё это время. Нет, я говорил себе, Ицко, в данный момент ты актёр в этом фильме, который не имеет права вести себя как турист, как любопытный наблюдатель зарубежной жизни, как потребитель благ. Например, когда меня везли в служебной машине по Будапешту, я не позволял себе экскурсий, не заглядывался на красоту города. Ты будапештец, сказал себе, этот город тебе надоел, ты хочешь убежать от этой действительности. Старался не быть туристом я и в Мостаре, и в Плитвице на водопадах (тогда это была Югославия), и на побережье Адриатики, и в Таормине, и в Сиракузах — на Сицилии.

Золтан Хусарик (режиссёр) — художник в буквальном смысле слова — не кидался снимать, пока его не озаряла какая-либо достаточно ценная идея. Ценная со многих точек зрения идея, которая его бы вдохновляла. А когда озарения не было, он пил. Его не интересовали потери времени и денег на производство. Никаких компромиссов из-за конечной цели. Он часто напивался. Никто не роптал. Знали: Золтан Хусарик — талант, он — поэт. Для венгров он был почти святым. Они ему верили. Верили, что он снимет большой фильм. И откладывали съёмки. Ждали пока он протрезвеет.

Оператор долго устанавливал освещение, чтобы получить живописные кадры. И съёмки шли медленно, очень медленно. Вообще, актёры на съёмках много ждут (и один из секретов актёрской профессии — это как не допустить того, чтобы ожидание повлияло на концентрацию), но сейчас, здесь, в этом фильме, ожидания было гораздо больше, чем когда-либо. Я не мог общаться с другими членами группы, — я знал французский, но большинство говорило по-английски или по-немецки. Я был единственным иностранцем на всю группу. Как только звучала команда "Снято!", все расходились. Я не курил, не пил, не ходил с другими в бар, меня отвозили в гостиницу, где я оставался в одиночестве. Я читал материалы о Чонтвари на русском языке. Гулял по улицам вокруг отеля.

Иногда по несколько недель я жил в Будапеште, не снимаясь. Не ходил никуда, — я же не должен был искать развлечений. Позволял себе только дойти до рынка, чтобы купить фруктов и овощей. В то время я был фанатом правил здорового образа жизни. Старался всё соблюдать. Тем более, что и Чонтвари, как я прочитал, был вегетарианцем, не пил и не курил.

Во время съёмок у меня всегда была переводчица с венгерского. Она переводила пожелания режиссёра, оператора, мои вопросы, ответы, новые объяснения, мои возражения или предложения... Остальные вокруг ждали нас. Было неудобно перед ними. Работали три переводчицы по очереди. Две переводили хорошо, а вот третья знала болгарский не так, как надо было бы. Часто, чтобы объяснить мне, что хочет режиссёр, она спрашивала у меня: "Как вы говорите по-болгарски, когда хотите сказать, что..." И далее следовали долгие попытки найти нужное слово...

Сценарист всегда был с нами. Некоторые эпизоды перерабатывались за день до съёмок, дописывался новый текст. Приходилось быстро учить.

Заставлял себя быть терпеливым, во мне бушевала ярость, но я сдерживался. По сценарию мой герой статичен, монологов много, но фильм больше был о его внутреннем состоянии, а не о действиях. Я сказал себе: "Хорошо, что ты сердишься, — этот сдержанный гнев будет виден на экране".

Золтан Хусарик был вроде бы доволен, но и как будто бы и озадачен. Спрашивал меня: "Ты что за человек?" Хотел совместить характер персонажа с моим. Как ему ответить? Как можно описать себя? Что я мог добавить к тому, что он и так видит?

Так прошло несколько месяцев. Объявили долгий перерыв. Деньги на фильм были потрачены, режиссёр не был доволен результатом. Будет приглашен новый сценарист, будет новый сценарий. Многие эпизоды будут пересняты. Ожидается, что будет новый бюджет из венгерского Министерства культуры.

Я уехал из Будапешта, подозревая, что мне не говорят всю правду, что возможно дело во мне. Может быть, и меня поменяют? Глубоко в душе я надеялся, что эта роль раскроет меня, принесёт настоящую славу...

Вернулся в Софию. Повёз сына в горы кататься на лыжах. Он съезжал вниз, а я бежал за ним. Вдруг почувствовал боль в левом колене, но я не мог оставить ребёнка. На следующий день колено распухло. Врач обнаружил жидкость в суставе. Началось лечение, пришлось поменять несколько препаратов, но жидкость всё не уходила.

Через три месяца меня снова позвали в Будапешт. Теперь у нас был новый бюджет, новый сценарий и новые места для съёмок. Например, пустыня в Узбекистане или вулкан на небольшом острове к северу от Сицилии... И работа началась. Я — с новыми надеждами. Ритм работы, однако, остался прежним. Но теперь ко всем моим невзгодам добавилось ещё и колено. Я не хромал, но всё время думал о ноге — не ухудшается ли мое состояние… Всё мне казалось, что колено опять распухло.

Пришло время съёмок последних эпизодов фильма. Чонтвари – старый, усталый, живёт одиноко в своём заброшенном ателье, страдает шизофренией, — он слышит голоса, его мучают видения. В его сознании смешиваются хаотично образы, воспоминания, идеи об устройстве государства, мира...

Мы в Будапеште. Я живу в роскошном отеле в центре города. По несколько дней жду съёмок. Иногда ожидание длится недели. Моё левое колено то перевязано, то нет, — я не уверен, как лучше. А если я лишь внушаю себе, что болен? Я решил представить, что не левое, а правое колено не в порядке. Хожу по улице, хромая на правую ногу. И правая действительно начинает болеть. Постоянно слежу, не распухли ли колени, сравниваю их. Это становится навязчивой идеей. Я решил, что если сесть на фруктовую диету, то исцелюсь. Зима, и в магазинах нет других фруктов, кроме грейпфрутов. Ем их. Но не выдерживаю долго. На улице продают аппетитные сосиски. И я объедаюсь. Потом корю себя. Опять перехожу на грейпфруты. Я замечаю, что очень часто бегаю в туалет. Особенно по ночам. Это серьёзно беспокоит меня. Пытаюсь найти этому объяснение, но не могу. Я чувствую симптомы простуды. Для профилактики вечером глотаю аспирин. И в ту же ночь я просыпаюсь в ужасе от какого-то сильного, как взрыв, спазм в области солнечного сплетения, в животе, при этом моё сердце словно разрывается на части. Что происходит? У меня расстройство желудка. И больше я не засыпаю. До утра. В эту ночь и дальше всё не перестает повторяться: через два-три часа сна — спазм. И до утра — бессонница, частое мочеиспускание и расстройство. Я слабею день ото дня, а из-за бессонницы становлюсь все более робким и неуверенным. Я не хочу вмешательства врача, — он мне будет назначать лекарства, а в полуголодном состоянии, в котором я, они бы меня отравили. Я должен справиться самостоятельно. Однажды, после очередного взрыва в желудке, пялясь в потолок, я прихожу к выводу, что на самом деле из-за какой-то интоксикации клетки, из которых состоят мои органы, потихоньку становятся жидкими и покидают мой организм в виде мочи, т.е. я постепенно выписываю своё собственное тело. Оно медленно тает. Каждую последующую ночь я нахожу доказательства этой моей теории. И страх меня накрывает с головой, не могу закрыть глаза...

Но я говорю себе, что все эти муки не могут не сказаться хорошо на фильме, на моей роли.

Когда прихожу на съёмки, чувствую, что люди немного смущены моим видом, я вижу обеспокоенные глаза, я вижу, как они общаются между собой и с Золтаном, показывая на меня.

Каждое утро начинается с грима. Он длится около четырех часов. Бреют мне череп, состаривают моё лицо какими-то специальными мазями, которые, высыхая, сморщивают кожу. Накладывают тёмные тени. Руки гримёрши нежные, как ангельское прикосновение. Блаженное время, в которое я засыпаю. Когда просыпаюсь, долго смотрю в зеркало. Проходят секунды, пока не узнаю... Тощий, бледный, с выпуклым черепом, впалыми щеками и безумными глазами... Но мне нравится — я такой другой. Потом приходит помощник, чтобы отвести меня на съёмочную площадку.

Мы в бассейне огромной турецкой бани в центре Будапешта, там купается множество людей — мужчин и женщин в одежде — специально отобранных и привезённых из интернатов для психически больных и психиатрических больниц. Весёлые и счастливые, они смеются, поют, кричат, хлопают в ладоши в прозрачной воде и играют с плавающими вокруг них полотнами Чонтвари, вырванными из рам. Художник, тоже в одежде, заходит в воду, передвигается между людьми. Он думает — это ли его зритель?..

Потом в фойе этой же бани меня посадили на одногорбого верблюда. Играл военный духовой оркестр, и под звуки боевого марша я веду в бой роту солдат — женщин в странных мундирах, в шлемах. Они стреляют, вокруг них ревут мотоциклы с колясками, стреляет орудие, на стволе которого лежит красавица в шёлковых одеждах... Сползаю медленно с верблюда, чтобы взглянуть поближе на огромный портрет императора Франца-Иосифа. Долго не отвожу от него глаз. И это повторяется во многих дублях с разных точек съёмки...

В большой концентрации я совершенно точно делаю всё, что требуется от меня. И, как никогда раньше, я чувствую, что я — другой человек, что я – не я, моё тело – тело другого человека, походка, глаза другого человека, не мои. Человека, который думает о судьбе искусства, родины, мира. Но кто этот другой человек? Кто это? – спрашиваю себя. Кто я?.. Кто-то очень близкий, дорогой для меня... И вдруг догадываюсь: мой отец! Да, я — отец!!! Его уже нет давно, но я сейчас — мой отец!.. И я счастлив.

Золтан сияет. Он воодушевлён, и это меня окрыляет. Вот, говорю, вот награда за мучения. Был смысл в моих страданиях! Я, актёр, достиг перевоплощения! Не важно – какой ценой!

* * *

За неделю до конца съёмок, в выходной день, Золтан отвёз меня к своему психиатру.

Началось лечение, которое окончилось потом в Софии.

Перевод с болгарского Буряны Ангелакиевой.