Образование:

Наум Клейман "Анджей Вайда. Победитель"

Польша — безусловно, одна из великих кинодержав: без польских экранных шедевров невозможно представить себе историю кино Европы и мира. Анджей Вайда — безусловно, первое имя, которое во всем мире называют, едва заходит разговор о киноискусстве Польши.

Гений Вайды освещал пути польского кино на протяжении шестидесяти двух лет. Несомненно, он остался светочем на все грядущие годы, на все перипетии развития национального и европейского киноискусства. Впрочем, этого признания мало, чтобы понять место и роль в истории, которые занимает Анджей Вайда.

В памяти человечества не всякий гений означает большее, чем совокупность великих творений и замыслов. Не каждому гению Польши суждено, как Мицкевичу и Шопену, стать воплощением духа своей культуры и своей страны в сознании человечества. Польский ХХ век присоединил к поэту и композитору режиссера.

Не Вайда выбрал себе такую роль — сама Судьба выбрала Вайду. Он знал это и принял режиссуру Судьбы как закон над собою, каким бы ни был исход такой роли — слава или поношение, лишение свободы или лишение родины. Он боялся, кажется, только одного — лишиться чести. А потому всегда играл честно, открыто и самозабвенно, сознавая, что не он один понимает роль, ему предназначенную. Потому-то, при всем могуществе его противников, Вайда выиграл у них — выиграл вместе с теми, ради кого и при моральной поддержке кого он работал, то есть жил.

"Постоянным источником вдохновения для него как творца и учителя была убежденность в реальном влиянии художника на общество — влиянии, которое может полностью реализоваться только при равносильном чувстве ответственности перед обществом. Это двойное обязательство определяло каждое его решение: в эстетике, например, он терпеть не мог любую склонность к поверхностному натурализму, потому что усматривал нерадивость, лень, невежество и часто оппортунизм за уклонением от трудной, но самой главной проблемы творчества. Суть работы художника в кино состоит в том, чтобы постигать свои принципы в глубоком исследовании всех искусств и уровней жизни, соразмерять эти принципы с решительным постижением самого себя, и если потом ты занимаешься чем-то меньшим, чем творчество, — то есть не создаешь смелые, живые произведения, способные вызвать в аудитории волнение и понимание, — ты не настоящий художник и не подлинный гражданин".

Так сказал американский киновед Джей Лейда в 1948 году о своем учителе, Сергее Эйзенштейне. Мы с полным правом можем отнести эти слова к Анджею Вайде, который тоже — заочно — учился у Эйзенштейна.

Вайда творил непрерывно, в благоприятные и в трудные времена, не жалуясь на внешние препятствия и не обольщаясь внешним признанием. Он сознавал, что надо преодолевать нечто более существенное: себя самого — вчерашнего. И тут была вовсе не погоня за модой или за конъюнктурой момента. Обращаясь к самым

разным сюжетам, современным, историческим или мифологическим, Вайда искал и находил в них проявление тектонических сдвигов из прошлого в будущее, а выявив сдвиги, стремился

показать на экране, как можно не предавать лучшее из былого перед угрозами нынешнего, как важно спасти лучших из современности ради грядущего.

Одновременно Вайда оставался примером того, как не предать самого себя и свою Судьбу — именно благодаря постоянному обновлению палитры, манеры, задачи. Каждый раз он удивлял своих друзей и оппонентов непохожестью на себя привычного. Поклонники "Канала" и "Пепла и алмаза" ворчали на "Невинных чародеев" и "Охоту на мух"… Любившие "Березняк" не жаловали "Землю обетованную"… Обожатели "Барышень из Вилко" сквозь зубы похваливали "Дантона"… Сторонники "Человека из мрамора" и "Человека из железа" не любили вспоминать "Свадьбу" и отводили глаза от "Пана Тадеуша"… Вайда сам не всегда был доволен результатом, он откровенно говорил о том, чего достичь не удалось, и следовал завету Пастернака: "Но пораженья от победы ты сам не должен отличать".

Нам в России необходимо знать и помнить, как глубоко Вайда знал и любил российскую культуру. Вовсе не только Достоевского, романы которого он много раз преображал в незабываемые кинокартины, спектакли, телефильмы. Но и Лескова, и Булгакова, и Чехова. И русскую музыку, живопись, театр. И наше кино — классическое и то лучшее, что появлялось на его глазах к востоку от Польши.

Он не замалчивал исторических конфликтов и эмоциональных проблем, существующих между поляками и русскими, но делал всё для того, чтобы многовековой "спор славян между собою" был наконец преодолен. Сын польского офицера Якуба Вайды, расстрелянного в Катыни, он выполнил свой сыновний и гражданский долг фильмом об этой трагедии и показал, что очевидной стала не только польская, но и российская трагедия. Образ капитана РККА Попова, спасающего польскую семью ценой собственной жизни (на его роль Вайда снайперски выбрал Сергея Гармаша), введен в фильм публицистически — открыто направлен на утверждение чести народа России в сознании народа Польши.

Честь — ключевое понятие в польском языке и в польской культуре. Анджей Вайда был и остался в истории не невольником, не жертвой, а рыцарем Чести.

Направляя целлулоидную пращу на бронированного Голиафа, он хотел, победив, овладеть не короной царя, а мастерством псалмопевца. В полной убежденности, что спасение приходит только через такие победы.

Наум Клейман